Приложение 2  
Доклад Президента СоПСо Н.Е.Покровского Социология, преподавание социологии, социологическая культура и их место в современном российском обществе.
1. Социология и социологическая культура
Социология занимает особое место в структуре современного обществознания. Сочетая широкий теоретический охват с максимальной приближенностью к конкретным прикладным исследованиям, социология по праву считается одной из наиболее гуманистически ориентированных обществоведческих дисциплин. Именно поэтому в наше время, эпоху радикальной трансформации общественного сознания и социального уклада, не только академический мир, но и самые широкие круги общества связывают с прогрессом социологии надежду на создание подлинно научной картины трансформирующегося российского общества, способной стать основой для выработки прогностических концепций развития нашей страны в ХХI веке.
Бесспорная актуальность социологической проблематики нередко порождает, между тем, своеобразное потребительское и достаточно упрошенное отношение к социологии. Подчас полагают, что для получения эффективного результата достаточно лишь прагматично и крайне неразборчиво использовать известные методики, якобы автоматически приносящие функциональный результат. Это глубокое заблуждение, ведущее к дискредитации социологии как таковой. Не вдаваясь в детальное обсуждение этого социально-научного феномена, отметим лишь, что он порождается в нашей стране низким уровнем социологической культуры, которая, естественно, не может возникнуть в одночасье вследствие того или иного директивного указа, а "взращивается" годами путем комплексной научно-просветительской и исследовательской деятельности, в итоге приводящей к осознанию всем обществом крайне сложных процессов социального саморазвития и саморегулирования общественной жизни в ее статических (структурных) и динамических параметрах.
Социологическая культура подразумевает помимо всего прочего признание бесконечной сложности общества на всех его уровнях и во всех его проявлениях и, как следствие, невозможность объяснять и решать социальные проблемы в виде шахматной задачки в два хода или чисто социально-инженерного мероприятия. При этом носители высокой социологической культуры (отдельные люди или организации, а равно и целые сообщества) прекрасно понимают, что ни одно социальное действие не затухает бесследно, но, напротив, его последствия концентрическими окружностями расходятся по всем азимутам. Наконец, социологическая культура подразумевает и определенное дистанцирование гражданского общества и его структур от структур власти. Социологам нужна свобода научных суждений и объективность диагноза. В противном случае социальная наука может превратиться во что угодно, но только не в науку, связанную с великими традициями классики и современной теорией. В итоге можно сказать, что помимо чисто научных целей (что самоочевидно) социология нацелена на повышение социологической культуры общества, стимулирующей его самопознание и саморегулирование как системы, и именно этим не в последнюю очередь измеряется позитивная тенденция развития социологии, как, впрочем, и любой иной социальной науки.

   2. Особенности развития социологии в России последнего десятилетия
Среди российских социологов существует, как минимум, две достаточно противоположные оценки современного состояния российской социологии. 
Согласно первой (и достаточно распространенной) оценке, чаще всего воспроизводимой министерскими работниками, руководителями социологических факультетов и кафедр, научно-исследовательских институтов и частных социологических фирм, обсуживающих коммерческие и политические структуры, социология в России испытывает очевидный подъем. Аргументация в пользу этого мнения весьма проста и подчиняется "линейной" логики экстенсивного роста. По их мнению, социологии "повсюду стало много" во всех ее формах. В вузах страны открылись более сотни кафедр, выпускающих легионы дипломированных социологов (по некоторым оценкам число выпускников-социологов составляет ококло 8000 человек в год). Множатся опросы общественного мнения, проводимые по самым различным темам. Социолог стал неотъемлемым участником многих коммерческих и политических проектов, а также передач телевидения. Книжные полки магазинов заполнены многочисленными учебниками социологии, нет числа социологическим конференциям, проводимым во всех регионах России и т.д. Здесь же указывается и на значительное увеличение суммарного оборота средств в сфере социологии, правда, без спецификации того, где, как и по какому поводу эти денежные потоки пронизывают структуру социологии. Исходя из предлагаемой логики, количественные характеристики процесса красноречиво свидетельствуют о благополучии ситуации, динамически развивающейся от плохого к хорошему, и в направлении к еще более лучшему. Единственная проблема с этой точки зрения, по-прежнему, состоит в пока еще недостаточном финансировании госпрограмм социологического образования и социологических исследований (по линии Академии наук). "Плач" по достаточному финансированию стал общим местом публичных выступлений многих социологических руководителей, но при этом сам пафос их заявлений сводится к тому, что рано или поздно придет "правильный" большой начальник и исправит положение, проникнувшись идеей значимости социологии, как в университетах, так и в научных институтах Академии наук.
Не оспаривая чисто количественных характеристик процесса, позволительно заметить, что оценки, принадлежащие сторонникам высказанной точки зрения, практически полностью игнорируют качественное содержание новой российской социологии и российского социологического образования. Подобная "забывчивость" отнюдь не случайна. Дело в том, что за цифрами экстенсивного роста социологии в России подчас скрывается, если не ее качественная деградация, то, по крайней мере, отсутствие столь же убедительных показателей ее качественного восходящего развития. Между этими двумя процессами сплошь и рядом не наблюдается корреляции.
Иную, противоположную, оценку, высказывают социологи, делающие акцент именно на проблеме качества новой российской социологии.
Многие исследователи отмечают, что тенденции развития постсоветской социологии весьма противоречивы. На каждое, казалось бы, позитивное продвижение вперед приходится несколько шагов назад. Приобретение в одном направлении обернулось ощутимыми потерями в других направлениях. Скорее даже речь идет о некоем новом состоянии социологии, сочетающем в себе довольно контрастные характеристики. Поэтому однозначности в оценках быть, по определению, не может. Причину этого состояния, естественно, ищут в тенденциях трансформации современного российского общества, ставящего социологию перед лицом серьезных испытаний. Чаще всего это выражается в универсальной формулой: "Какое общество, такая и социология (читай: наука, культура, армия, пожарная охрана, что угодно)".
Между тем, с любой точки зрения, нельзя отрицать того, что социология несет на себе печать окружающей социальной среды. Так, С.Ю.Барсукова, молодой социолог из Государственного университета—Высшей школы экономики, выделяет три главные проблемы российской социальной действительности, с которыми наша современная социология с очевидностью просто не справляется. 
•	Информационный голод. Социальные связи с социальные процессы в России все более уходят в "тень", создавая лишь иллюзию информационной прозрачности общества. (Впрочем, в последние годы и иллюзию уже никто не утруждается создавать.) Российское общество, не открывшись до необходимого уровня, стало стремительно закрываться. Отсутствие прозрачности и нежелание  предоставлять объективную информацию резко сужают поле применимости и, что особенно важно, востребованности научной социологии (а не социологического эрзаца, подчас именуемого социологией).
•	Эффект постоянно увеличивающегося запаздывания. Вследствие того, что динамика общественного развития России намного превышает возможности социологии эту динамику исследовать, возникает разрыв между реальным состоянием общества и его социологическим диагнозом. Стабильность дореформенного общества облегчала возможность его изучения и "фотографирования" средствами социологии. (Хотя, разумеется, и тогда были свои серьезнейшие проблемы проведения исследований.) Наша современная социология, не обладая необходимыми ресурсами, не доводит своего потенциала до уровня, необходимого для "схватывания" этой динамики. В результате социологи достаточно часто создают модели процессов, которые давно уже ушли вперед.
•	Криминальный барьер. Капиллярная криминализация всех сфер жизни общества в частности привела к тому, что практически исчезают те предметные области социологических исследований, где возникает угроза столкновения с криминалом. В результате любое явление изучается методом "от сих и до сих", что, в свою очередь, постоянно приводит к расширению зон, в которые не должна ступать нога социолога. Социологи понимают, что на определенном этапе их исследований непременно обозначат себя внешние силы, которым это исследование активно не нужно и которые попытаются его либо закрыть, либо направить в "желательное" русло. Поэтому не стоит удивляться тому, что ощущение внутренней цензуры все чаще и чаще посещает социологов, активно работающих как в "поле", так и на преподавательской кафедре.
К этому следует добавить, что действие указанных факторов немедленно вызывает последствия и в сфере социологического образования. Оно естественным образом несет в себе симптомы всех указанных болезней.  
Алармистский подход к развитию социологии в России содержит немало весьма трезвых оценок. Причем, эти оценки отнюдь не всегда с неизбежностью грешат радикализмом. Напротив, озабоченность состоянием российской социологии подразумевает известную взвешенность суждений. Так, известный социолог Р.В.Рывкина. справедливо отмечает существенное улучшение базовых общественных характеристик, влияющих на российскую социологию. По ее мнению, в сравнении с советской эпохой сегодня у нас есть неоспоримые преимущества. К числу этих достижений относятся "четыре свободы". А именно: свобода планирования и организации любых исследований; свобода международных связей и обменов информацией; свобода высказывания любых научных идей и концепций; свобода использования и сбора любой информации. Здесь, однако, следует отметить, что нередко эти свободы имеют, скорее, потенциальный характер, нежели актуальный. 
Кроме внешних свобод социология реализует себя и через целый ряд других условий. Их, вслед за Р.В.Рывкиной, можно обозначить следующим списком. 
•	Существование научных организаций и (или) крупных научных коллективов. 
•	 Наличие "живого" и функционирующего научного сообщества (на макро- и микроуровнях) как социальной среды для творчества, социального механизма, необходимого для повышения качества и накопления научных знаний. 
•	Развитие процесса нормального воспроизводства научных кадров. Не секрет, что социологическое образование являет ряд парадоксов, среди которых весьма низкий процент работы по специальности выпускников социологических факультетов при все возрастающих количественных показателях выпуска дипломированных социологов.
•	Присутствие внутреннего социального заказа, т.е. спроса на исследования со стороны государства, ведомств, хозяйственных и других организаций, причастных к управлению экономикой и культурой. Это особенно важно в российском обществе, традиционно ориентированном на государственные структуры. Однако государство финансирует социологию, как, впрочем, и другие науки, по остаточному принципу.
•	Востребованность со стороны общества. Другой парадокс в этой связи состоит в том, что российское общество проявляет интерес в основном к вульгаризированной социологии—социологии примитивного маркетинга, моментальных телефонных опросов общественного мнения на телевидении и радио, рекламы, политического PR. Глубинный диагноз состояния здоровья общества само это общество едва ли не интересует.
•	Развитые сетевых научных контактов социологических организаций с другими научными организациями как внутри страны, так и за рубежом. Вместе с тем, предельная зацикленность островков научной социологии на собственных проблемах, прежде всего проблемах выживания, не позволяет в полной мере возникнуть коммуникационным "сетям". В этом смысле социология, по природе своей наука, ратующая за коммуникативность и интеграцию в обществе, сама не может служить достаточно хорошим примером того, к чему призывает.
В последние годы возникли и новые тенденции взаимоотношения социологии и российского общества. Если в прежние перестроечные и постперестроечные годы значимость социологического знания как такового не ставилась под сомнение и речь лишь шла о том, как лучше его осваивать и развивать, то сейчас все чаще можно сталкиваться с нигилизмом по отношению к социологии в целом. Нередким мотивом выступлений политических деятелей и журналистов, не представляющих научную социологию, стали утверждения о том, что социология не справилась со своими задачами в России, оказалась не эффективной, в какой-то мере чисто западной наукой, не применимой к российским реалиям, требующим особых подходов и научных методик. При этом подразумевается, что социология не смогла стать научным компасом реформирования России и потому, мол, несет непосредственную ответственность за кризисное состояние российского общества.
Вопрос не так прост, как может показаться. 
С одной стороны, нигилизм по отношению к перспективам дальнейшего развития научной социологии в России чаще всего высказывают именно те в политической, государственной и бизнес сферах, кто как раз никогда не использовали полноценные социологические данные, предпочитая оформлять свои решения социологическим декором, и стремясь создать видимость модной научности при отсутствии внутренней системности в анализе социальной реальности. Теперь же вину пытаются возложить на социальную науку в целом и представляющих ее ученых, которые никоим образом не были вовлечены в процесс принятия решений, касающихся ключевых направлений развития российского общества. 
С другой стороны, нельзя отрицать и того, что научная социология в тенденции оказалась «избыточной» для целей реформирования общества, которое с очевидностью предпочитает опираться на простые решения, чаще всего продиктованные прагматической целесообразностью текущего момента, а не сложным анализом многофакторных ситуаций в их перспективном развитии. Создается впечатление, что социология с ее кажущейся чрезмерной сложностью и явной критичностью по отношению к властным и корпоративным решениям становится лишней на этом празднике жизни, где господствуют совершенно иные мотивы и персонажи. (Заметим, что сходные оценки положения социологии в своих странах обществе высказывают и наши западные коллеги по отношению к своим обществам, что лишний раз подтвердилось в выступлениях на XV Всемирном социологическом конгрессе в Брисбейне в 2002 г.) 
Прежде научная социология находилась на Западе в оранжерее, созданной университетами, и была, по сути, самодостаточной академической наукой. Только по желанию особо удачливых социологов она контактировала с миром корпоративного бизнеса. Теперь же университетское финансирование исследований снижается на Западе по всей совокупности прикладных социологических дисциплин, и одновременно происходит выталкивание  фундаментальной социологии на рынок образовательных и аналитических услуг. Однако здесь возникает одно досадное противоречие. Мир бизнеса мыслит, говоря шахматным языком, в категориях бесконфликтного оптимизма и "игры на упрощение". Напротив, по логической и исторической природе своей социология критична, неоптимистична (в лучшем случае нейтральна) и склонна к усложнениям (многофакторным моделям). В качестве варианта позиционирования социологии в современном мире предлагается стратегия приспособления и "двойной игры". Социологи должны играть по правилам большого бизнеса и госструктур, подлаживаясь к их запросам, но в глубинах исследований, финансируемых корпорациями и правительствами, делать свою работу, исходя из высоких научных принципов и того, что нужно науке, а не заказчику.
В данном контексте надо заметить, что Россия в этой сфере самоанализа и самопознания, равно как и в других сферах, за считанные годы проходит огромные исторические дистанции и оказывается в зоне жестоких проблем при отсутствии, наработанного потенциала их возможного решения. Российская социология, только что вышедшая из катакомб советского периода, сразу же оказалась в центре рыночных (или квазирыночных) отношений. Российский рынок, в том числе рынок научной экспертизы и образовательных услуг, более "рыночный" (жесткий, антиинтеллектуальный, внеправовой), чем это имеет место в стабильных обществах на Западе. Приспособиться к нему часто означает для ученых навсегда расстаться с принципами научности в своей профессии. Об этом свидетельствует судьба многих научных и учебных заведений, а также отдельных исследователей, гласно или негласно решивших играть по двойному стандарту, но в итоге вынужденных полностью подчиниться бизнесу.
Сравнительно новым (или хорошо забытым старым) явлением в российской социологии становится стремление ввести ее в сетку идеологических координат. Как известно, в России не существует официальной идеологии. Однако попытки сформировать ее постоянно заявляют о себе в тех или иных формах. До поры скрытая апологетика выходит на передний план и в социологии. Многие социологи стали в позу учителей жизни и социальных проповедников, выступающих от лица всего общества и достоверно знающих, как именно следует развиваться России. При этом социальный конструктивизм, назидательность и нелюбовь к конкретному социальному анализу сочетаются с полным непониманием необходимости формирования во всех областях социальной жизни независимой научной экспертизы. В статьях и программах учебных курсов по социологии стало порой трудно различать границы научного и политического дискурса, притом политическая предзаданность начинает превалировать над реальным содержанием научной дискуссии. Социологии пытаются приписать совершенно не свойственные ей функции управления социальными процессами, руководства обществом и своеобразного социального "дирижизма". Это тем более удивительно, ибо социология сама по себе раскрывает перед исследователями бескрайние горизонты творческой самореализации, не требующей интеллектуальной опоры на внешние силы. Более того, следует признать: чем богаче научное содержание социологии, тем полнее  она может быть востребована институтами демократического общества, в том числе политическими, государственными и корпоративными. В противном случае социология превращается в подобие идеологического отдела обкома, готовящего доклады для начальства (что уже было в предшествующей и не такой далекой истории России). Политизирующая и политиканствующя социология просто обречена на снижения своего научного потенциала, а сторонник такого подхода рискукют тем, что они оказываются за пределами «поля социологии». Но признавать этого они, естественно, не собираются, напротив, провозглашая себя единственными хранителями огня. В этом и парадокс и большая проблема, значение которой для нашего научного сообщества раскроется в ближайшем будущем. В самом ближайшем.
Помимо указанных факторов, влияющих на состояние "здоровья" российской социологии и вызывающих, как минимум, озабоченность научного сообщества, необходимо отметить и отношения нашей социологии с социологией западной. 
Первоначальная сориентированность постсоветской социологии на теоретические модели, прикладные методы исследований и образовательные программы, предлагаемые западной социальной наукой, в какой-то мере сняли существовавшие прежде барьеры между западным и российским социологическими сообществами. Были сделаны решительные шаги в направлении создания единого теоретического и прикладного пространства международной социологии, на котором российские социологи могли полностью раскрыть все свои возможности. Однако открытость по отношению к Западу со стороны пока еще слабой и не до конца самоопределившейся российской социологии привела в 90-е годы в ряде важных случаев к некритическому следованию западным матрицам в области социологической теории, социологического образования и прикладных исследований. 
«Западническое» влияние (отнюдь не влияние просвещенной интернационализации) не в последнюю очередь реализовалась и через политику некоторых международных научных фондов, финансово поддерживающих только те исследования и образовательные программы, которые укладываются в унифицированные схемы однозначно понимаемой глобализации интеллектуального процесса, игнорирующего локальные особенности. В результате вокруг западных фондов, действующих в России, сложился круг российских грантополучателей, не обладающих большим научным потенциалом, но прекрасно улавливавших привносимую тематическую конъюнктуру, а потому кочующих из одной программы в другую с немалой выгодой для себя. Образовательные программы многих вузов, да и публикации немалого числа российских социологов, как по команде, запестрели терминологией и понятийными конструкциями, списанными под копирку с западных источников, причем авторы этих публикаций и программ довольно поверхностно понимают теоретическую суть того понятийного аппарата, которыми так широко пользуются. 
Сформировался и определенный тип успешного грантополучателя, хорошо вписывающегося в схемы западных фондов. Это непременно должен быть молодой специалист, представляющий региональный научный или образовательный центр, легко составляющий заявки с использованием гендерной, глобалистской, мультикультурной и иной политкорректной терминологии и рассылающий эти заявки веерным способом по всем известным адресам. Многие социологические группы и центры стали испытывать "грантозависимость" от западных коммерческих и некоммерческих заказов, прежде всего на исследования общественного мнения. Эта ориентация на заранее сформированный и весьма специфический внешний заказ, будучи подчас экономически вынужденной, приводит и к несвободе в выборе методологического инструментария.
Зарубежные фонды делали и делают огромную работу по поддержке российской социологии. И хотя имеет место известное несовпадение западного и российского социального контекста,  все же это не должно порождать у нас «благородного возмущения», обращенного к западным партнерам. В конце концов, никто не обязывает российских социологов участвовать в работе фондов. Это дело сугубо добровольное. Но при этом превращение зарубежных программ поддержки российской социологии в кормушку для научно слабых кадров, играющих на конъюнктуре, не делает чести российскому научному сообществу, в том числе социологическому.
Сравнительный анализ, как первой, "линейной" и бесконфликтной, оценки состояния российской социологии, так и второй—достаточно алармистской, показывает, что, далеко не все благополучно в России в сфере социологии. По крайней мере, ни о какой упоенности цифрами абсолютного роста "количества" социологии не может идти и речи. Социология находится в состоянии динамической трансформации, постоянно проходя точки болезненной бифуркаций.

1.	Образовательные стандарты и языки общения в социологии

Вопрос о стандартах в образовании, как ни странно, несет в себе немалый груз культурной противоречивости. Исходная точка этой противоречивости состоит в том, что в контексте русской и западной культур само понятие "стандарт" имеет несколько различную смысловую окраску. У нас "стандарт"—это, как правило, нечто застывшее, утвержденное, лишенное творческого начала, противостоящее движению вперед (отсюда почти априорно негативный смысл "стандартности"). У "них"—это высокая эталонность, которая создает предпосылку для творческой индивидуализации. У "нас"—стандарты преодолеваются (чем "не стандартней", тем лучше, у "нас" чуть ли не каждый факультет социологии говорит на своем специфическом научном языке.). У "них"—научные стандарты служат основой для установления языков общения и, следовательно, взаимного понимания. У "нас" если и говорят о стандарте, то только чисто бюрократически, по-министерски. У "них" внутренние стандарты и эталоны идут от профессиональной культуры и потому не требуют бюрократической фиксации в виде внешнего "госстандарта" или кодексов поведения социологов.
Эти различия имеют прямое отношение и к социологическому образованию. 
По самому большому счету, социология—наука рационалистическая, возникшая в контексте западной культуры. Поэтому она и восприняла дух и букву западного рационализма, а вместе с ним и трактовку стандарта как высокого эталона мысли и деятельности. Для русской культуры это, в известной мере, составляет проблему. 
С университетской скамьи все усваивают старую хорошую истину о том, что свобода подразумевает необходимость (Спиноза, Маркс), а также и ответственность (Сартр). Однако свобода основывается не только на необходимости и ответственности. Иная грань свободы—культура. Об этом прекрасно писал Джон Дьюи. Свободы, дарованные российской социологии постперестроечной эпохой, реализовывались в контексте весьма иллюзорной социологической культуры общества в целом и профессионального сообщества, в частности. Это породило то, что условно можно назвать бонапартизмом в российской социологии.
Каждое, сколь угодно малое звено в социологической структуре (кафедра, факультет или отдельный социолог) считает возможным устанавливать свои стандарты социологического образования (хотя формально, быть может, и делаются реверансы в сторону утвержденных министерских стандартов). Бонапартизм в данном контексте означает позицию "я так вижу, и все!" Объективно на социологическом поле возникло столкновение нескольких факторов: 
(а) тенденции плюрализации, 
(б) отсутствие глубокой социологической культуры, 
(в) невыраженности профессиональной корпоративности. 
Как правило, бонапартизм в нашей социологии обосновывает игнорирование требований международной социологии и стимулирует уход в "своеобычность" российского пути. Существенно реже можно столкнуться с бонапартизмом и в виде сектантского "западничества", когда тот или иной специалист, прошедший огранку на Западе, нарочито и с сектантской исступленностью противопоставляющий себя "неразвитому" окружению, не понимающему великих истин.)
Указанные процессы, возможно, имеют естественный и переходный характер (но, возможно, и нет). Но в любом случае этот процесс требует аналитической оценки и последующей терапии. Исходной позицией для осуществления терапевтических мер можно считать, прежде всего, установление смысловых стандартов в трактовке социологии и, соответственно, социологического образования.
Вопрос о министерских стандартах в социологическом образовании превратился в некий мистический фантом нашего профессионального сообщества. Эти стандарты в их старых, новых и даже еще не родившихся вариантах априорно ругают все, включая и тех, кто их написал и одобрил. Обсуждение стандарта стало наиболее излюбленной темой дискуссий на любом собрании социологов вне зависимости от первоначальной темы
Причина столь болезненного внимания к нашему госстандарту по социологии видится мне в том, что при отсутствии длительных традиций в преподавании социологии и единых для всего научного сообщества представлений о том, что такое социология образовательные подразделения стремятся во что бы то ни стало опереться на формальный стандарт (в данном случае министерский), не имея при этом внутренних нормативных рамок и ценностных ориентаций. Здесь и возникают различные зоны турбулентности, порожденные двумя полюсами: либо никаких стандартов и "бонапартизм", либо только министерский стандарт до последней запятой. Но обе эти крайности видятся мне как явно неконструктивные. 
Сколь бы ни трудились эксперты-социологи, составляющие этот стандарт, он всегда будет вызывать обструкцию со стороны тех, кто все видит иначе. При этом сторонники "инаковости", чем бы она ни обусловливалась, упускают из вида то обстоятельство, что инаковость, возведенная в принцип, подрывает единство общего поля профессиональной деятельности. Не секрет, что административная власть министерства не столь велика, чтобы огнем и мечом навязать его сотням центров социологического образования самого различного калибра. Отсутствие социологической культуры, так или иначе, перечеркнет значение той или иной программы, на какой бы из двух полюсов она не ориентировалась. А там, где не достает культуры, там воцаряется радикализм какого угодно толка.
В результате в образовательном поле российской социологии существуют десятки и десятки учебных программ, с одной стороны, отчасти повторяющие друг друга, но чаще всего повторяющие свои слабые стороны, а с другой стороны, часто продуцирующие такие концепты, которые не укладываются в общепринятые социологические принципы. При этом заявляется, что "социология многообразна", "ее нельзя стричь под одну гребенку", "она должна отвечать интересам местных условий" и т.д. С этими заявлениями трудно спорить, но при одном условии—в основе инаковости должна лежать прочная основа единого концептуального языка общения социологов. А равно и в министерских стандартах уже N-поколения ищут то, чего в них нет, не было и не должно быть, а именно руководства к действию в реальном учебном процессе.
Именно профессиональное социологическое сообщество может и должно согласовать общие смысловые принципы преподавания социологии и сделать их, если угодно, "мягким стандартом", то есть формально не обязательным, но проводящим границу между профессиональной социологией, с одной стороны, и любыми формами парасоциологии, с другой. Увы, без того чтобы конструктивно размежеваться, нам никогда не соединиться. Таков вынужденный итог именно экстенсивного развития социологии в России. 
Нельзя не согласиться с тем, что как бы ни определял социолог свое творческое Я и соответственно свои методы преподавания, признание принципа социологического мышления (или воображения), согласно которому социолог должен мыслить в категориях устойчивых по своей структуре и повторяющихся явлений,—совершенно изначально для социологии в целом. В приземленной практике преподавания это означает постоянное тестирование обучающимися любых явлений социальной реальности в ходе ответа на вопросы: 
-	что происходит? (выделение факта); 
-	как часто это происходит? (повторяемость); 
-	как это происходит? (механизм осуществления функции); 
-	кому это нужно? (задействованные интересы и группы); 
-	что будет в будущем? (развитие тенденции). 
Как не странно, эти "детские" вопросы (кстати сказать, на них быстро отвечают именно старшие школьники в ходе довузовских форм социологического образования) обладают большой селективной силой. Эти вопросы на месте убивают непрофессионалов в социологии, возводящих до небес замки демагогии по каким угодно поводам, но не умеющих толком ответить на "что, как часто, как, кому нужно, что будет". Для многих взрослых, числящихся по ведомству социологии, просто неведомы такие, по видимости, простые постановки социологического анализа. Это есть ни что иное, как активизация социологического воображения (по Ч.Р.Миллсу) и, соответственно, формирование социологического мышления и социологической культуры. Нелишне заметить, что социология как наука не может быть социальным проповедничеством и пророческим мессианством. И в этом случае она призвана анализировать действительность, а не учить общество, как ему жить. 
В этом ряду необходимых предпосылок научной социологии находится и императивное принятие согласованной схемы социологических категорий, выработанных в ходе двухвекового развития этой науки во всех странах и усилиями всех социологических сообществ. Это не есть жесткое требование мыслить социологически исключительно по этой схеме. Напротив, преподавание может идти с использованием иных теоретических ориентаций, учитывающих индивидуальный профиль конкретного учебного центра. Но в любом случае все преподаватели и учащиеся должны проходить через эталонную схему, а если и отказываться от нее, то сознательно и убежденно, а не огульно или просто по незнанию. Даже попытки отрицание этой схемы, как представляется, должны выражаться в языковых формах, разделяемых вовлеченными сторонами, а не вестись в совершенно различных концептуальных контекстах. 
Как правильно утверждают, не существует какой-то одной единой научной социологии. Она складывается из полифонии самых различных школ и направлений. Но для того, чтобы полифония не превращалась в какофонию, совершенно необходимо дать правильный камертон, то есть настроить социологию на правильную ноту. И этим камертоном может и должна стать система социологических категорий, в равной степени признаваемая всем научным сообществом или, по крайней мере, теми, кто себя хочет относить к нему.
Институт "Открытое общество" на своем образовательном портале Auditorium.ru разместил рубрикатор социальных наук, включающий раздел по социологии. Структура социологического рубрикатора (см. приложение) содержит в себе именно эту концептуальную схему современной социологии, одновременно предстающую и как схема профессионального языка. В особенности это относится к разделу по общей социологии.
Представленная общесоциологическая схема легко выделяется в хорошо известных нам учебниках А.Гидденса, Н.Смелзера, Л.Г.Ионина, В.В.Радаева, С.С.Фролова, О.И.Шкаратана, А.Г.Эфендиева, В.А.Ядова и др. Присутствует она и в подавляющем большинстве англоязычных учебников.
Каждый из выделенных в предлагаемой схеме концептуальных блоков "разворачивается" на 10-15 конкретных понятий, теорий, принципиальных первоисточников. Внутри этих "блоков" ничто не ограничивает полет преподавательского творчества, как угодно далеко и глубоко трактующего те или иные феномены социальной реальности и дисциплинарной специфики. Здесь может и должна проявиться индивидуальность профессора или автора учебника. Причем ничто не сковывает проявление этой индивидуальности. Но общая логика построения социологического дискурса должна быть согласованной в российском и международном социологическом сообществе и опирающейся не единый концептуальный язык. В противном случае мы всегда останемся разделенными, всегда выясняющими вопрос, как преподавать социологию, всегда обсуждающими предмет социологии и формальный стандарт ее преподавания при отсутствии профессиональных смысловых полей взаимопонимания.
Как итог подобной мягкой и сугубо добровольной стандартизации в области преподавания социологии должно стать внутреннее императивное требование: без освоения общей социологии и расширенного набора теоретических инструментов, принятых в международной социологии, доступа ни в "поле", ни на кафедру быть не может, о ком бы ни шла речь.
4. Материально-техническая база
Материально-техническая база современной социологии—вопрос, обсуждение которого запрограммировано и, в сущности, предопределено. Даже не вдаваясь в детали этой темы, можно сказать: финансовых средств ни на что не хватает, нет нужного числа компьютеров, подключиться к Интернету трудно, учебные и лабораторные помещения оставляют желать лучшего, зарплаты недостаточные, исследования материально не обеспечиваются и т.д. Подобные слова многократно и в разных инвариантах произносятся на трибунах всех социологических собраний. 
Недостаток государственного финансирования налицо по всем составляющим современной российской социологии. Но при этом не складывается устойчивого впечатления, что если бы это финансирование вдруг обрушилось на российскую социологию в полном объеме, то все проблемы разом бы разрешились. Неорганизованному и внутренне не структурированному и не консолидированному сообществу финансирование не поможет. По отдельным фрагментам программ (как учебных, так и исследовательских), получающим более или менее достойную материальную поддержку, можно наблюдать, как эта поддержка подчас распыляется, используется нерационально, бездумно—по принципу "сегодня возьму все, а завтра будь что будет". Увы, но российское социологическое сообщество, как представляется, не всегда демонстрирует высокую сознательность и организованность в распределении и, главное, использовании средств. Примечательно, что чаще всего получаемые средства стремятся вложить в зарплату (это, по большому счету понятно), в приобретение и обновление компьютеров, новую мебель и т.д. Все это можно охарактеризовать как "синдром грантомании". Крайне редко можно наблюдать противоположную тенденцию—вложение средств в перспективные направления исследований, которые помогут научному или учебному коллективу в будущем перейти на самофинансирование.
Действительно, гранты—это динамичная и демократичная форма финансирования науки и образования. Но у грантов есть одна общая особенность. Все они по своей идеологии нацелены на инициирование проектов, а не на их пожизненное финансирование. И вот с этим принципом self-reliance, то есть опоры на свои силы, у российского социологического сообщества возникают немалые проблемы.
Взять, к слову сказать, зарплату преподавателей и исследователей, работающих по грантам. Мотивация участников проектов практически одинаковая, а именно, максимально увеличить индивидуальную материальную поддержку на срок действия гранта. При этом никогда не ставится вопрос о том, что будет после окончания этого срока, и насколько резко упадут доходы специалистов, и не имело ли смысла несколько сократить зарплату сейчас для того, чтобы постараться вложить средства в будущее и поставить перед собой задачу удержать доходы (но своими силами) на высоком уровне и после завершения гранта. 
Еще один символ синдрома грантомании—это приобретение компьютеров, реже другой электронной техники. Разумеется, компьютерная hardware быстро устаревает. Но настолько ли быстро, что требует немедленного обновления по самым высоким меркам? Думается, нет. Дело тут в другом. Наличие новейших компьютеров стало символом престижного потребления (conspicuous consumption), т.е. известного признака хорошей жизни и высокого академического и делового статуса. При этом компьютеры могут часто и в основном использоваться как пишущие машинки, не быть закольцованными в локальные сети, не иметь выхода в Интернет и пр. Все это, как бы, уходит на второй план по сравнение с главной целью—приобрести новейшую технику.
Весьма симптоматичны и те водоразделы, которые проходят по социологическому сообществу по линии отношения к компьютерам. Американский социолог Дж. Рицер, автор теории макдоналдизации, указывает, что в постиндустриальном обществе новые классовые различия вскоре будут связаны с доступом (или с отсутствием этого доступа) к компьютерам и компьютерным коммуникациям. Нечто подобное уже обозначилось и у нас. 
Немалая (но не большая по численности) группа преподавателей и исследователей-социологов превратили компьютеров в своего рода физическое продолжение интеллекта. Они полностью погружены в компьютерные коммуникации, постоянно работают с базами данных самого различного профиля, использует новейшие средства мультимедиа в лекциях и на семинарах. 
Другая же группа специалистов, окружив себя новейшей техникой, по-прежнему либо сторониться ее, либо использует ее нехотя, по принуждению. И надо сказать, что Дж.Рицер не далек от истины, говоря о все расширяющемся "классовом" непонимании этих двух групп специалистов, ибо вопрос здесь вовсе не в пресловутой компьютерной грамотности, а в чем-то более серьезном. (Примечательно, что возраст специалистов никак не коррелирует с их положением на обсуждаемом водоразделе.) Современный компьютер—это окно, открытое в мир невиданных информационных ресурсов. Игнорировать этот ресурс означает поставить под сомнение свою профессиональную компетентность. И не стоит удивляться тому, что "компютероравнодушные" социологи создают изощренную систему аргументов в пользу того, что компьютеры необязательны и что можно быть ученым и без них. (Естественно, "классовая" позиция порождает при этом и классовую идеологию в виде публичной позиции отрицания важности Интеренета.) 
Дествительно, с проблемой компьютеризации российской социологии тесно связана и проблема ее интернетизации. Здесь мы видим точно такие же водоразделы. У одних мастерское владение поисковыми методиками и искусство строительства веб-сайтов доходит до совершенства, у других—даже нет потребности открыть Интернет и посмотреть, что там есть по теме исследований или преподавания. Нередко по "грантовским" отчетам идут бодрые реляции по части вовлеченности участников программы в Интеренет-коммуникации, а на самом деле оказывается, что все это делается участниками из-под палки, ради того, чтобы их оставили в покое.
Интернет во многом может служить альтернативой книжной продукции (учебникам), выполненным на традиционных носителях. Недостаток учебной литературы—еще одно общее место. Этот недостаток, действительно, объективный факт. Но постоянная гневная фиксация на нем не помогает решить проблему. Поэтому жалобы на то, что на кафедрах и факультетах социологии катастрофически не хватает учебной литературы, также представляются весьма спорными. Этой литературы никогда не будет хватать и даже в отдаленной перспективе, если не использовать все новейшие средства компенсированного снятия книжного голода через Интернет, прогрессивные формы размножения текстов и пр.
В итоге рассмотрения материальной базы современной российской социологии и в особенности социологии университетской можно констатировать, с одной стороны, объективное недофинансирование этой сферы, но, с другой стороны, и известную инертность сообщества, его "традиционность" (в дюркгеймовском смысле этого понятия). Поэтому в качестве критерия вложения средств в ту или иную социологическую организацию, прежде всего, можно было бы выдвинуть критерий динамической инициативности. 
Согласно этому принципу даже отклоненные заявки на гранты составляют интеллектуальный капитал учебного и научного подразделения. Рано или поздно они буду использованы и востребованы (рукописи, как известно, не горят). Но если заявок вообще не было или процесс обращения в фонды носил лишь эпизодический характер, то и свалившееся в одночасье финансирование ничему не поможет. Критерий этот дополняется и другим: постоянное обращение к ведущим российским и зарубежным социологическим центрам с целью установления связей и сертификации той деятельности, которая проходит на кафедре или в лаборатории. Эта сертификация, опять же, не должна производиться лишь ради отчета и быть формальной, но представлять постоянную и непрерывную форму деятельности, быть формой самовыражения живого научного коллектива. Наконец, веб-сайт или страничка в Интернете (ее глубина, осмысленность, динамика) расскажет нам больше о том или ином проекте, чем любые бумажные отчеты и конференции. Если у коллектива нет потребности такой сайт открыть и поддерживать, но тут что-то не в порядке внутри, в людях, а не в отсутствии достаточного внешнего финансирования.
Резюмировать все можно весьма лапидарно. Денег мало, но и имеющиеся средства часто используются чисто потребительски. 

5. Региональная специфика
В обществе российских социологов не принято поднимать тему столицы и провинции. Нельзя ставить вопрос, есть ли у нас провинциальные социологи и есть ли провинциальная социология. (В том, что есть "столичные", вроде бы не сомневаются.) В современных условиях понятие "провинциальность" звучит оскорбительно, политически некорректно, по меньшей степени, пренебрежительно, мол, есть просвещенные столицы, и малоразвитая провинция и т.д. Поэтому изобрели политически корректный термин "региональный". 
Легче всего было бы, действительно, не входить в обсуждение регионального вопроса. Но можно попытаться все же это сделать, тем более что выводы нас могут ожидать не столь тривиальные.
Следует, видимо, зафиксировать тот исторический факт, что к началу XXI века в России по-прежнему существует "столичность" и "провинциальность". Наследие это досталось нам от приснопамятных феодальных времен и может служить еще одним подтверждением того, что России далеко не полностью преодолела матрицы феодализма (хотя и с постмодернистским флёром), как в экономике, политике, так и в области культуры. По-прежнему Москва дренирует все финансовые потоки, "здесь делаются дела" и "решаются вопросы", здесь выпекается духовный хлеб для всей страны. Правда, в последние годы наметились новые тенденции. Федерализации России повлекла за собой возникновение самостоятельных экономических точек роста в регионах, их некоторую политическую самостоятельность и культурную автономию. Причем, эти тенденции каким-то причудливым образом переплетаются с сохраняющейся традиционностью регионов, неспешностью их поступи и большой замкнутостью в себе—самодостаточностью.
Географическая отдаленность регионов и их кросс-региональная несвязанность не только не исчезли, но, напротив, усилились, прежде всего, в силу экономических причин. Одновременно с этим и в некотором внешнем противоречии с этой тенденцией российские регионы приблизились к загранице. 
Для региональных социологов подчас легче добраться для ближней и дальней Европы, чем до Москвы. Все крупные и средние региональные социологические центры в наши дни быстрее столичных находят зарубежных партнеров, оформляют с ними свои полюбовные отношения, обмениваются студентами, преподавателями, программами, совместно ищут международные источники финансирования. Не в последнюю очередь это происходит потому, что Запад существенно переориентировал фокус своего интереса, в том числе в области социологических кадров и программ. Социологическая Москва его привлекает теперь несравненно меньше, чем региональные центры, путь даже не столь эффектные и красиво упакованные в офисы и компьютеры. (У этого переноса интереса есть причины, обсуждение которых выходит за рамки данной статьи.) Короче, исторически обусловленный резерв, связанный с горизонтальным приоткрытием российских регионов, есть ни что иное, как потенциальная точка роста. Кроме того, несмотря на весь экономический и политический монополизм Москвы, в провинции поднимает голову свой бизнес и формируются свои мощные политические круги (принципиально не говорю "элиты"). И это еще один важный фактор развития для социологии.
В целом можно констатировать, что социология решительно повела свое наступление на регионы. Практически каждый крупный город теперь имеет свою выпускающую кафедру социологии, а многие города Поволжья, Урала и Сибири—несколько центров социологического образования в одном городе. Вот уж, действительно, "социологии много"! И именно в российской провинции она становится массовой профессией, по крайней мере, по цифрам выпуска студентов.
Однозначно бесконфликтно-позитивной картины развития социологии за пределами столиц не складывается. Как представляется, потенциальные возможности российской провинции намного превысили и до сих пор превышают уровень реализации этих возможностей. 
Ни один далекий от Москвы центр социологического образования сполна не использовал свои связи с зарубежными партнерами и местными значимыми кругами, чтобы засверкать на российском (не говоря уже о европейском) небосклоне. Да, есть отдельные удачные образовательные программы (например, в Новосибирске, Нижнем Новгороде, Сыктывкаре, Петрозаводске, Саратове, Самаре, Екатеринбурге и других городах), есть отдельные талантливые социологи, проявившие себя дома или за границей да так и не решившие, где, в каком месте они прикладывают созидательные силы своего интеллекта. Но кроме этого почти ничего яркого, запоминающегося. По-прежнему, Москва сильнее. И эта та сила, которая самих московских социологов не радует, а скорее тяготит. Если задавать вопрос напрямую, вырос ли за последние года хотя бы один российский региональный социологический центр до уровня пусть даже отдаленного антипода или альтернативы московскому, то ответ будет отрицательным. Есть ли хотя бы одна социологическая программа в региональном университете, куда бы можно было целенаправленно посылать московских студентов и аспирантов? И вновь, увы, нет. 
Такого откровенного культурно-географического монополизма в социологии нет ни в Европе, ни в Америке, ни в Китае.
Начал было расти социологический факультет (пока еще формально отделение экономического факультета) Новосибирского государственного университета, но вот многие сильные социологи из НГУ переместились в Москве. Так что конкуренции Москвы и Новосибирска в социологическом образовании пока не предвидится. 
Суммировать сказанное можно следующим образом. Да, действительно, в регионах произошли и происходят большие трансформации. Касаются они и социологии. Но процесс пока еще идет в рамках экстенсивного роста числа студентов, но не принципиального продвижения вперед по линии качества. Причем, предпосылки качественного роста, бесспорно, были и продолжают оставаться. Но некоторая надломленность, невыраженность цели, инертность откладывают этот качественный рост на неопределенное будущее.

6. Соотношение исследований и преподавания
В западноевропейском или американском университете научные исследования были традиционно погружены в контекст преподавания. У нас система научных институтов Академии наук существенно видоизменила эту картину. Со старых времен в российском обществе существует стереотип восприятия, согласно которому высокую науку развивают только в системе Академии наук, а в вузах ее лишь популяризируют в процессе преподавания. Однако последнее десятилетие значительно подорвало указанный стереотип. Большинство научно-исследовательских институтов Академии наук резко понизили свой статус, перейдя в режим выживания. Зато вузы несказанно негаданно испытывают невиданный наплыв абитуриентов со всеми последствиями этого. Образовательный бум. Иначе не назовешь. Многие академические институты, видя такое положение дел, открыли у себя вузовские программы. Короче, настал час университетов. Здесь жизнь, здесь толпы жаждущих внимания, здесь финансирование.
Но привело ли это к возрождению на новой почве научных исследований? Скорее всего, нет.
Наука—дело хлопотное, не всегда доходоприносящее, требующее особого, часто не прагматичного склада личности. Нынешняя атмосфера в вузах, в том числе на большинстве социологических факультетов, несколько иная. Здесь повсюду идет борьба за доход. Кадры, оборудование, учебные и лабораторные помещения постоянно взвешиваются на весах выгоды, "сколько нам это даст". Поэтому наукой здесь, как правило, занимаются либо для престижа и отчетности, либо для некоей особой цели, скажем, коммерческой и очень редко—собственно для науки. К сожалению, и студенты довольно быстро воспринимают эту атмосферу коммерциализации науки, куда их охотно вовлекают для помощи на низших должностях. 
Поэтому не стоит удивляться тому, что наши социологические факультеты, даже главные, не ведут масштабных исследований, предпочитая работать на коротких дистанциях по коммерческим заказам. Ситуация эта, кажется, не обнаруживает тенденции к изменению в лучшую сторону. Правде, распространена и такая точка зрения, что все это не проблемы одной лишь российской социологии, а всего международного социологического сообщества. Социология повсюду стремительно коммерциализируется и уходит от своей былой фундаментальности. На Западе этот процесс не столь заметен, ибо двух вековые традиции развития социологии пока еще достаточно сильны, и они замедляют эту новую метаморфозу науки. У нас же вследствие ослабленности структуры общества и не полной развитости социологических институтов общества коммерциализация и дефундаментализация получили большее раскрытие. Быть может, это так и есть. Однако даже признание нового характера нынешней социологии не освобождает от того, чтобы поддерживать на плаву знание (и, главное, развитие знания) базисных социологических дисциплин. Они могут быть востребованы. И никто не скажет, как скоро!

7. Проблема молодежи (Human resources)
Как и все остальное в нашей социологии, человеческий фактор, реализующий себя в ней, весьма противоречив. Наверное, по-другому и не могло быть. О чем-то уже было сказано выше. Уже шла речь о некоторых выраженных типах социологической профессуры. Теперь можно остановиться на краткой характеристике студентов и молодых специалистов.
Как правило, молодежь, поступающая на социологические факультеты и кафедры, имеет смутное и поверхностное представление о нашей науке. И это не удивительно, ибо в школе социология не преподается, а в обществе господствуют достаточно вульгарные стереотипы относительно деятельности социологов. Несколько поправляет дело довузовские формы обучения, приготавливающие школьников к будущей профессии (например, трехгодичный Московский колледж социологии). Но они в основном существуют в нескольких больших городах и только. 
Короче, в достаточно неопределенном душевном состоянии школьники лицом к лицу сталкиваются в вузе с социологией. Причем какой?
Чаше всего они попадают в объятия социологии коммерциализированной. Конечно, в программах факультетов и кафедр гордо высятся бастионы фундаментальных курсов. Но при всей своей фундаментальности не они привлекают главное внимание молодого поколения социологов. Уже на ранних этапах обучения студенты вовлекаются в работу на маркетинговые исследования, избирательные кампании, рекламу и т.д. Причем эти виды деятельности считаются среди студентов высокопрестижными. Удивляться тут нечему, ведь в этих исследованиях студенты получают вознаграждение, которые им и не снились. Здесь происходит резкий перелом в становлении молодого специалиста. Меняется сетка ценностных ориентаций, а вместе с ней и отношение к преподаваемым предметам. Все эти предметы, кроме узкого набора "рыночных" дисциплин, теряют свою привлекательность в глазах студентов и уходят на второй план во всех отношениях.
Приблизительно на третьем году обучения наиболее способные и динамичные студенты-социологи прочно закрепляются за коммерческими структурами, причем не обязательно социологическими. Им не без основания мерещатся золотые горы в недалеком будущем, а учебная работа на факультете становится своего рода повинностью. Привязанность и даже соотнесенность этих студентов с факультетом подчас вообще становится иллюзорной. То есть вроде бы занятия идут и экзамены сдаются, но ни профессура, ни студенты не имеют взаимной заинтересованности друг в друге—своего рода формула взаимной вежливости по умолчанию. Характерно, что деканаты весьма часто требуют от профессоров так спланировать сетку лекций и семинаров, чтобы "вписаться" в новое негласное расписание занятости студентов. "Они же ведь работают днем!"—можно часто слышать от административных сотрудников факультетов. Действительно, во всем мире студенты подрабатывают. Но нигде в мире временные и незначительные вечерние и ночные подработки не выставляются в качестве принимаемых во внимание обстоятельств в решение базовых вопросов обучения на факультете. Это делается только у нас и уж в совсем развивающихся азиатских и африканских странах.
Подобная "мелочь" переворачивает с ног на голову всю систему образования: кто для кого существует и что есть главное, а что—побочное. К сожалению, социологическое образование в России, как и другие формы образования, существует в этой перевернутой системе координат. 
Что же практически можно предпринять? Не слишком многое, но все же. Исходя из того, что в обозримом будущем существенных изменений в ценностной структуре российского общества не предвидится, приходится признать, что молодое поколение социологов использует высшее социологическое образование для решения своих специфических групповых задач, а именно: максимально быстрого нахождения источника дохода. Однако в этой массе доходоориентированных студентов всегда присутствует приблизительно 10%-15% студентов, ориентирующихся на цели фундаментального научного образования, так сказать, ломоносовы наших дней. Причем уровень одаренности этих студентов и способность их к обучению бывают феноменальными. В связи с этим перед профессурой должна вставать задача выявить эту группу одаренных студентов и создать им особые условия для обучения. В каком-то смысле речь идет о создании ядра элитарного образования внутри образования по вынужденности массового и коммерциализированного. Другого выхода просто нет на сегодняшний день. 
Более того, кристаллизация группы этих 10%-15% студентов жизненно необходима и для преподавателей. В противном случае весьма скоро может наступить полная деквалификация экспертных знаний и разрушение ценностного фона самих преподавателей 
Аспирантские программы по социологии несут следы еще больших разрушений. Начать хотя бы с того, что в отличие от студенческого образования, куда валом обрушиваются абитуриенты, аспирантура выглядит почти что пустыней. Кафедры днем с огнем ищут кандидатов в аспирантуру и часто просто не находят их. Места остаются незаполненными. Те же выпускники вузов, которые все же решили связать себя с аспирантурой, демонстрируют на приемных экзаменах такие низкие знания, за которые бывает просто стыдно—преподавателям, но, не аспирантам, разумеется. Данное явление вполне объяснимо, ведь бизнес еще на ранних этапах студенческого обучения забрал наиболее способные и динамичные кадры. Поэтому аспирантура на многих социологических факультетах превратилась в своего рода интеллектуальную богадельню. Либо в ней учатся достаточно слабые специалисты, либо интеллектуально сильные специалисты, живущие совершенной иной, чаще всего коммерческиориентированной, жизнью за пределами факультета и университета и лишь иногда для проформы появляющиеся на кафедре. В результате качество большинства кандидатских диссертаций по социологии, то есть главного субстрата научного творчества в этой области, носит едва ли научный характер. Чаще всего это "взгляд и нечто" по поводу того или иного аспекта социальной действительности, совершенно не коррелирующиеся с международными стандартами, да и представлением о научной социологии как таковой.
Как следствие самоисчерпания аспирантуры, корпус преподавателей стремительно стареет. На кафедрах социологии молодых преподавателей наблюдаются единицы. Среди них, либо самозабвенные и отрешенные служители науки, либо молодые люди, имеющие какой-то иной семейный доход и потому не возражающие немного попреподавать, либо откровенно слабые выпускники современной аспирантуры. "Нормальных", в социологическом смысле слова, молодых кадров почти нет.
За последние годы заметно изменилось отношение студентов и аспирантов-социологов к продолжению образования за рубежом. Если в конце 80-х и до середины 90-х годов профессорам, особенно имевшим связи с зарубежными университетами, приходилось еженедельно писать рекомендательные письма для направления социологической молодежи в западные вузы. То к концу 90-х годов ситуация поменялась. Никто никуда больше не стремится. Российская молодежь быстро поняла, что образование в западных университетах требует колоссальной отдачи со стороны студента и аспиранта. Просто числиться студентом и при этом "наслаждаться" жизнью не получается. При этом денежный доход студента и аспиранта в ходе обучения невысок, уровень его жизни непритязателен—все нацелено на работу и последующий успех в "большой" жизни. Но для этого успеха надо сейчас отдать всего себя. Вот с этим-то и получается главная проблема. Здесь, у себя в России можно получить диплом, при этом зарабатывать на стороне заветные 200-300 долларов в месяц и припеваючи жить, благо что современные российские города за деньги предоставляют все удовольствия жизни. Подобная жизненная "мудрость" накладывается и на тот факт, что западные университеты, утеряв иллюзию моментального просвещения России либеральными ценностями, естественно, сократили фонды поддержки для обучения у себя российской социологической молодежи. Это теперь можно делать только за свои деньги. А этого как раз и не хочется.
Косвенным показателем возможности такой интерпретации ситуации может служить падение интереса студентов и аспирантов к изучению английского языка—фактически международного языка современной социологии. Если на ранних этапах перестройки и постперестройки изучение английского языка было исполнено величайшего энтузиазма со стороны студентов, то теперь большинство из них не утруждает себя этой кропотливой и непростой работой. Добиться заветного экономического статуса можно и без этого. Поэтому чтение научной литературы на иностранном языке, не говоря уже о восприятии лекции зарубежного профессора, представляет большую трудность даже для студентов-старшекурсников. 

8. Научно-методическая база 
Как правило, научно-методическая база преподавания в первую очередь связывается с учебной литературой и более узко—с учебниками. Трудно выявить основную (или основные) тенденцию (тенденции), ибо в общем и целом на рынке социологической литературы господствует хаос. 
Рынок учебников по социологии не обнаруживает склонности к саморегуляции, чего теоретически от него ожидали. Каждый ВУЗ, каждая более или менее институализировавшая себя кафедра социологии стремится создать и побыстрее напечатать свой и исключительно свой учебник социологии. В противном случае репутация кафедры будет страдать, мол, что за кафедра социологии, если у нее нет своего учебника. Учебники сплошь и рядом пишут авторы, познакомившиеся с социологией чуть ли не накануне. Никаких ни внутренних, ни внешних сдерживающих механизмов они при этом не обнаруживают. Все зависит только от умения организовать свое время и природной продуктивности, порой не имеющей ничего общего с профессионализмом. Косвенным образом и издательства поощряют этот непрофессионализм, без разбора обращаясь к любым авторам, лишь бы только они выдерживали временные рамки и работали в поле социологии. 
"Самопроизвольность" создания и "проталкивания" своей учебной продукции на рынок социологической литературы стала нормой. Регулируемый рынок оказался на поверку рынком хаотичным. Что касается общественных объединений социологов, например, Российского общества социологов, которые могли бы взять на себя не директивные, а общественные функции контроля качества учебной литературы (как это фактически происходит в других странах), то этого так же не произошло и не происходит. 
Важное исключение составляла программа выпуска учебной литературы Института "Открытое общество". В этой программе отчасти просматривалась логика, стремление ориентироваться на качество продукции, тематическая и междисциплинарная координация. Так называемая "желтая серия" (по цвету переплетов пилотных изданий учебной литературы) оказалась на поверку и самой удачной за все последние десять лет. Учебники этой серии перешли в коммерческие издательства и теперь переиздаются из года в год. 
Доступны ли качественные учебники и учебные пособия  по социологии  студентам (не социологам)? Казалось бы, да. Книжные магазины и киоски перенасыщены социологической учебной литературой. Но это обилие крайне обманчиво.
Во-первых, студенты (и отчасти преподаватели) полностью дезориентированы обилием издаваемой учебной литературы по социологии. И разобраться в этом обилии достаточно сложно. Поэтому даже в ведущих столичных вуза на семинарских занятиях по социологии можно видеть самые экзотические учебники, абсолютно не соответствующие качественным стандартам. Во-вторых, книжные лавки (иной термин не приходит в голову) не ведут никакой разъяснительной и просветительской работы, сбывая в больших количества социологическую низкопробщину. В-третьих, нет системы распространения "книга-почтой" и потому социологическая литература не доходит до мест отдаленных. В-четвертых, многие интернетовские сайты (за исключением 3-4-х) еще более всеядны и непрофессиональны. Они размещают у себя некие пересказы социологических источников и полуграмотные "рефераты", делающие для многих студентов необязательным чтение собственно литературы по социологии. В-пятых, авторы социологических учебников всеми правдами и неправдами навязывают свою продукцию университетам, в которых преподают, и имеющимся в них библиотекам. Есть даже неписанное правило, по которому преподающий профессор волен предлагать и, естественно, продавать своим студентам изданные им книги. При этом он говорит, что все остальные учебники "не подходят". В итоге студенты, как правило, всем доступными методами стремятся уклониться от приобретения рекомендуемого учебника, предпочитая делать отдельные ксероксы глав, либо просто сдавать экзамены по интернетовским рефератам и шпаргалкам без работы с учебником.
Все это порождает порочный круг в нашем книгоиздании. И в указанной цепочке страдающих участвуют все, и авторы, и издатели, и книготорговля, и студенты. Но более всего страдает сама социология.
Опираясь на все хорошее, достигнутое, прежде всего в программе по созданию учебной литературы Институтом "Открытое общество", кажется целесообразным перейти к грантовой поддержке написания и издания учебников "второго поколения" по социологии. Об этом идет речь в программе Национального фонда подготовки кадров (Госзайм Всемирного банка). По каждой социологической дисциплине издается не более одного (максимум двух) новых учебников, отвечающих всем современным международным стандартам (в том числе полиграфическим!). При отсутствии подобных заявок, рукописей или авторов, способных выполнить эту работу, "вакансия" просто не заполняется. 
Сообщество профессиональных социологов  могли бы при соответствующей финансовой поддержке стать общественными центрами координации и контроля выпуска учебной литературы по социологии. Данный центр в отличие от Министерства образования и УМО не обладал бы административной властью, но сполна использовал бы силу профессионального авторитета. Без расширения влияния общественных профессиональных организаций выпуск учебной литературы всегда будет полностью завить от воли чиновничества. 
Было бы полезно перейти, пусть даже к экспериментальной, работе по изданию полноцветных иллюстрированных учебников, снабжаемых приложениями на CD-ROM и поддерживаемых соответствующими сайтами в Интернете. Высокая цена экспериментального учебника может себя оправдать. Российская читательская аудитория, как представляется, уже "созрела" для освоения дорогой высококачественной продукции, в том числе учебной. Но за низкое качество полиграфической продукции никто не хочет платить даже относительно низкие цены.

9. Качество образования
В завершении позволительно задаться вопросом касательно общего уровня социологического образования в России начала XXI века. Есть ли качество, по большому счету?
Разумеется, ответить на этот вопрос коротко и ясно невозможно. 
Где? По сравнению с чем? В каком отношении?
Как было сказано выше, количественные показатели буквально по всем линиям (факультеты, студенты, литература и пр.) достаточно внушительны. На этом фоне качественные характеристики весьма противоречивы. Малая часть отечественного социологического образования, так сказать, прорубила окно в Европу и Америку. И через это окно к нам вошла международная социология, представленная лучшими новейшими теориями, передовой профессурой западных университетов, книгами, учебными программами и т.д. Здесь с обеих сторон тоже не все обстоит абсолютно безоблачно, но хотя бы направление встречного движения дает определенную перспективу на будущее.
Немалая часть социологического цеха находится на перепутье. 
Некая общая неуверенность в завтрашнем дне, "как все свершится и уляжется", в том числе и в социологии, сковывает творческий потенциал этой группы преподавателей. "Нельзя ли еще подождать?" "А вдруг преподавание социологии вообще отменят сверху?" "И зачем тогда учить языки и ездить на международные конференции? У себя дома спокойнее". Эти гамлетовские вопросы, увы, не отошли в прошлое. Они здесь, они витают в воздухе.
Впрочем, витают в воздухе и иные настроения. Ничто не может в длительной перспективе стать альтернативой профессиональному совершенствованию и росту. В противном случае, духовное крепостничество навсегда останется здесь. В той ли форме, в другой, но останется. А это было бы нехорошо. В самом деле, нехорошо.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Рубрикатор социологического раздела образовательного портала Auditorium.ru 

Социология

Разделы	Содержание разделов	
1.0. Социология в целом (Общие вопросы)	1.1. Социология развития социологического знания	
	1.2. Научно-исследовательские социологические центры	
	1.3. Информационные ресурсы в области социологии	
		
2.0. Методология социологического исследования	2.1. Методы полевого исследования	
	2.2. Анализ социологической информации	
	2.3. Социологическое моделирование	
		
3.0. История социологии	3.1. История социологии. Направления и персоналии	
	3.2. Направления и школы современной социологии	
	3.3. Социология в отдельных странах. Персоналии	
		
4.0. Общая социология 	4.1. Общество как система. Исторические этапы становления общества	
	4.2. Ценностно-нормативная структура общества	
	4.3. Социализация	
	4.4. Социальные взаимодействия	
	4.5. Социальная структура	
	4.6. Стратификация и мобильность	
	4.7. Социальные группы	
	4.8. Социальные институты и организации	
	4.9. Отклоняющееся поведение	
	4.10. Коллективное поведение	
	4.11. Социальные движения	
	4.12. Социальные процессы и изменения. Глобализация 	
		
5.0. Отдельные социологические дисциплины	5.1. Этносоциология	
	5.2. Социология народонаселения	
	5.3. Экономическая социология 	
	5.4. Социология труда	
	5.5. Социология города	
	5.6. Сельская социология	
	5.7. Социальная экология	
	5.8. Социология политики 	
	5.9. Социология права	
	5.10. Криминология	
	5.11.Социология международных отношений 	
	5.12.Социология средств массовой информации	
	5.13.Социологическая футурология	
	5.14. Социология личности	
	5.15. Социология морали	
	5.16. Социология религии	
	5.17. Социология семьи. Социология пола. 	
	5.18. Социолингвистика	
	5.19. Социология культуры 	
	5.20. Социология литературы и искусства	
	5.21.Социология науки	
	5.22. Социология образования 	
	5.23. Социология досуга	
	5.24. Социология медицины и здравоохранения	
	5.25. Военная социология	
	5.26. Социология организаций и управления	
		
6.0. Социальные проблемы современных обществ		
		
7.0. Историческая социология		
		
8.0. Региональная социология